Моя старая деревня

Старая деревня

Мчит, пылит проселком шустрое такси, еще немного, и я — на моей родине… Останови, друг — прошу водителя, — я тут сойду, под бугром, вон под теми ракитами. Говорю «спасибо», рассчитываюсь… Старенькая «Вольво» укатывает, а я задираю голову… А ты по-прежнему лысый бугор, и старость тебе нипочем. Вот возьму сейчас да и взберусь на тебя — на самую лысину твою вскарабкаюсь. Оттуда столько видно: каждую телушку на лугу, каждую курицу во дворах, бабушек на плетеных завалинках, попыхивающий сизым дымком тракторец-муравьишко в поле дальнем видно и, конечно же, нестройный ряд беленьких изб, крытых то красной черепицей, то серым шифером, а то и по-простецки житной соломой…

И вот я наверху! Частит пульс, дыхание, словно Монблан покорил… Вниз глянул… Матерь Божия! А где же деревня, где моя Большая Алешня? «Тю-тю! Нетути!» — как сказал бы мой добрый земляк. Внизу сплошные, схожие с джунглями заросли. Настырный американский клен взял в полон деревеньку, он теперь хозяйничает тут: и вправо — на запад, и влево — на восток, и… Э, нет, не везде верховодит, во-о-он туда, через болото, сквозь прогал, просечка ведет, шиферная крыша белесо маячит… Значит, есть еще в деревне живая душа, значит, живет там кто-то… Но кто? Силюсь вспомнить… И вспоминаю: ну как же «кто-то» — то ж Василия Дементьевича «ранчо». Он когда-то на том взлобке построился, в самой середине шестидесятых сруб поставил, когда самому едва тридцать исполнилось. За лесом аж в Кировскую область ездил, из чистого дуба храмину соорудил — на века чтоб! Вот, больше полвека стоит, не рухнула… Выходит, самому Дементьевичу, коли жив-здрав еще, под девяносто?

Ну да, именно столько… Да только жив ли он, не другой ли кто в жилище том ютится? Проведаю, обязательно загляну, и ежели у земляка все ладком да рядком, посидим, вспомним, много чего припомянем… Да хотя бы про его главную «охоту» — сад. На всю округу славились янтарные плоды его наливок, десять кореней обихаживал: и на базар возил, и за так раздавал, и сами едали от пуза… И ведь плодили они у него каждый сезон, не то что у всех — через год. Дивились: как это у него получается, какую хитрость знает? И — к нему, да с расспросами: как да чего? А он и не пожадничал, и поделился: «Надо-ть, говорит, када оне зацветуть, хорошенько потрясти их, ну, тоись, штоб цветки ихние обсыпались, вот тогда и того, тогда и будет вам кажен год…» Ему: «Шутишь, Васька, как жа без цветков-то?» А он им: «А вы не все обтрясайте, а половину только…» И ведь получилось: без прогулов, ежегодно стали плоды приносить яблони в садах сельчан!

Грянула перестройка. Люди стали разбегаться-разъезжаться… Куда? Да кто куда… Рухнул колхоз, обезлюдела старая деревня, остались только намертво приросшие к родному краю да те, кому уже и бежать поздно, некуда да и не к кому. Дементьевич и не помышлял о побеге: «Тута родился, тута и помру!*

То лето выдалось особенно благодатным, а оттого и урожайным — на все урожайным: и на кабаки-бураки, и на картоху-капустку, ну и на садовую «фрукту» тоже, и, главное, повсюду! А яблоков уродило вообще неслыханно сколько — тьма-тьмущая! Помню, прохожу мимо подворья моего героя, вижу: стоит, опершись о плетень, грустный такой, будто дремлет. Я и спрашиваю: «Отчего смурной такой, Дементьевич, какая неразрешимая проблема удручила тебя?» — «Да вот, — отвечает, — яблоки падают…» Из сада то и дело доносились гулкие удары яблочной «бомбежки». «Дык, — говорю, — не время ли им падать? Созрели, вот и падают — с чего тут горевать!» Дядька Вася покачал головой, улыбнулся грустно: «В саду — ладно, пущай, коли срок падать подоспел, плохо, что и на рынке падают… В цене падают, понял?»

— И почем же они нынче? Дементьевич, огляделся по сторонам, будто за ним шпионит неведомый некто, приказал наклониться и только потом шепнул на ухо цифирьку.

— Да ну, дядя Вась, это же грабеж! — возмутился я. — Это ж почти задарма…

— Дык и задарма не берут, вот штучка какая… Дорого, говорят… А ты попробуй вырасти их, по-нянькайся-поухаживай… Дорого им… Раньше, при Советах, из заготконторы закупщики приезжали, сгрузишь им оптом и ни клят-ни мят. И не только яблоки, а нонче… Тьфу! Видать, и вправду мы не справились с эпохою…

Слышал, слышал мужик кучерявую песенку про непутевые девяностые…

— Ну, и чего теперь, с яблоками-то?

— А ничего, — повеселев, отвечает дядька Вася. — теперь я их… Ах, ты! Заболтал ты меня, сколько там на твоих золотых?

Бросаю взгляд на мои «золотые»… «Четырнадцать тридцать!» — отвечаю. Дементьич морщит лоб, шепчет чего-то, нижняя губа его смешно шлепает о верхнюю, он изрекает: «Ага, значит, половина третьего… Щас кино начнется… Пойду я!» И семенит в дом.

А с яблоками он разберется быстро — раздарит и вся недолга.

… И вот, спустившись с Лысого бугра, иду навестить его. Вот он, «особняк» Дементьича (а он и впрямь наособинку, на треть версты — ни строеньица…) Стучу в окно. Зову… Свирепым лаем отзывается цепной пес… Звякает металлический засов, скрипит отпираемая дверь… И вот передо мною порядком подзаросший, совсем незнакомый мне, уже немолодой, годов пятидесяти, человек, может, родня? «Вам кого?» -следует вопрос. Так и так, отвечаю, Василия Дементьевича видеть хочу…

— Опоздали, сударь. — почесываясь, говорит подзаросший, — две недели, как дедушку на кладбище снесли… Свежую могилку не видели разве? Ведь вы оттудова, так ведь?

— Да-да, оттуда, — подтверждаю, — я заходил на погост, но, увы! Свежей могилы не заметил… И вновь, уже в который раз, я клял себя за мое ротозейство.