Седьмой день в Турции. Лобби-бар отеля. 4:00 утра по местному. Я стою в шортах и тапках и смотрю, как моя жена, с которой я неделю назад расписался под марш Мендельсона, сидит на коленях у турка-аниматора и хохочет так, будто её всю жизнь учили этому смеху. А я два года копил на эту поездку. Два года не покупал себе ботинки, чинил старые. И вот стою и понимаю простую вещь: я женился вообще не на ней. Я женился на той девочке, которую мне полтора года показывали. А настоящую я вижу только сейчас, в четыре утра в чужой стране, под пальмой с гирляндой.
Зовут меня Дмитрий, тридцать четыре года, оператор ЧПУ на заводе, цех номер три, смена с восьми. Город у нас небольшой, областной, где все друг друга если не знают, то через одного точно. Жил спокойно, мать рядом, отец давно ушёл, я один у неё. Девушек до неё было немного, и все какие-то не те — скандальные или с замашками царевны. А я простой мужик. Мне надо, чтобы дома борщ и тишина, а не вынос мозга по поводу нового Айфона. С Ольгой я познакомился в самой обычной парикмахерской возле дома. Пошёл стричься к юбилею матери — шестьдесят лет, серьёзная дата. Сел в кресло, а меня встретила девочка в круглых очках, тоненькая, с двумя хвостиками. Покраснела, когда я сказал, что у неё руки лёгкие. Я тогда даже подумал: взрослая баба так не краснеет, а это вон как школьница. Ей было двадцать шесть, а казалось — двадцать.
Стригла меня минут сорок. Болтали ни о чём: я — про работу, она — про кота. Кот у неё был старый, рыжий, звали Боцман. Это меня и подкупило почему-то — что кот с человеческим именем. Через неделю я пришёл снова, наврал, что у меня волосы быстро растут. Она засмеялась, и я понял, что засмеялась она правильно, без подвоха, без женских заходов. Просто смешно человеку, что мужик второй раз за неделю явился стричься. Пригласил её в кино, согласилась не сразу. Отнекивалась, мол, работа, мама, кот. Но я мужик упорный. Если мне человек нравится, буду ходить, пока не сдадутся.
Так и вышло. Полтора года мы встречались, гуляли по набережной, ездили на её родину в деревню под нашим городом, шашлык с её отцом крутили. Тесть будущий — Николай Петрович, мужик был молчаливый, угрюмый, но руки золотые, всё умел сам. Тёща — Любовь Фёдоровна, наоборот, говорливая, с поговорками, всё подкладывала добавки. Я тогда думал: нормальная семья, рабочая, на земле сидят, без выпендрёжа. Ольга в семье была одна, поздний ребёнок, мать её родила в тридцать восемь. Что меня в Ольге цепляло — она была тихая, понимаешь, не молчаливая, а именно тихая. Не было в ней этого вечного бабьего шума, претензий, проверок телефона. Дома у меня бывала редко, всё больше у себя, с матерью. Я даже как-то ей сказал:
— Может, переедешь? Чего ты как пансионерка?
А она в ответ:
— Мама без меня одна совсем. Потерпи до свадьбы.
Я и терпел — уважение к матери.
Кольцо я ей надел зимой на нашей набережной. Февраль, ветер с реки. Мы шли с пакетом мандаринов от её тётки, и я просто остановился и достал коробочку из варежки — заранее её туда засунул, чтобы не доставать из кармана, как болван. Она опять покраснела, как тогда в парикмахерской, и сказала «да» так тихо, что я переспросил. Вот это для меня и было всё — тихое «да» тихой девочки.
Свадьбу я готовил серьёзно. Хотел всё по-человечески, чтобы не стыдно было ни перед её роднёй, ни перед своей. Копил два года. Машину собирался менять — отложил. На отпуск раньше с пацанами ездили на рыбалку — отказался два сезона подряд. Зато к свадьбе у меня был ресторан на восемьдесят человек, тамада нормальный, а не клоун с дудкой, видеооператор и, главное, Турция. Отель пять звёзд, «всё включено», десять дней.
Ольга про Турцию даже не мечтала, никогда за границей не была. Я хотел ей это подарить, потому что мать её, как я понял, всю жизнь возила её только на дачу.
На свадьбе всё было чинно: гости пили, гуляли, орали «горько» — всё как положено. Я приметил одну штуку, но тогда не придал значения: Любовь Фёдоровна сидела по другую сторону от Ольги, и каждый раз, когда подходил официант с шампанским, она ладонью прикрывала Ольгин бокал — молча, без всяких разговоров. Ольга и не возражала, пила морс, улыбалась. Я подумал тогда: ну, мать беспокоится, может, Ольга плохо переносит. Спросил у тёщи в перерыве между танцами. Она махнула рукой: мол, желудок у девочки слабый, доктор не велел, и я успокоился.
Николай Петрович в тот день был мрачнее обычного. Сидел молча, водку не пил, минералку. Я подумал — переживает за дочь, отец как-никак, последний раз с ней под одной крышей живёт. Подошёл, обнял его за плечо, сказал:
— Батя, не переживай, я её в обиду не дам.
Он посмотрел на меня так странно, будто хотел что-то сказать, но потом отвернулся и произнёс что-то про погоду. Я тогда списал на нервы.
Через три дня после свадьбы — самолёт. Ольга в аэропорту вела себя как ребёнок, всё фотографировала: табло, чемоданы, даже окошко регистрации. В самолёте боялась взлёта, держала меня за руку так, что у меня пальцы посинели. Я был счастлив, понимаешь, вот реально, без преувеличений. Сидел и думал: «У меня жена любимая, мы летим к море, всё впереди. Дом купим побольше, родим, всё будет».
Первый вечер в отеле она стеснялась шведского стола, стояла с пустой тарелкой и не знала, что брать. Я ей и накладывал, как маленькой. На баре висела вывеска, что все напитки включены. Она удивлялась: мол, как это — и пиво, и вино, и коктейли? Я сказал:
— Бери что хочешь, отпуск же.
Она взяла стакан колы и улыбнулась.
Тут есть одна штука, которую психологи называют эффектом исчезновения внешнего контроля. Когда человек годами живёт в условиях, где за ним кто-то следит — родители, врач, привычная среда, — а потом оказывается без этого контроля в новой обстановке, где никто его не знает, старые шаблоны поведения могут вылезти за пару дней. Я об этом тогда понятия не имел. Я просто радовался, что моя тихая Ольга впервые в жизни на море.
На второй день она впервые подошла к бару сама, заказала какой-то коктейль с зонтиком, синий. Принесла за столик, поставила. Я ещё пошутил:
— Крепкий коктейль. С непривычки можно и на пол рухнуть.
Она засмеялась и взяла соломинку. Рука у неё дрогнула. Я заметил, потому что я вообще людей замечаю — привычка с завода. Там если не заметишь, как у соседа дрожат руки на станке, пальцев лишишься. Дрогнула рука, и она выпила половину одним заходом, через соломинку, но одним. Я тогда подумал: ну, волнуется, непривычно, и всё.
На третий день в Турции я понял, что Ольга уже не та, что вчера. Утром на завтраке она первым делом пошла к бару — не к кофейному, а к обычному. Налила себе шампанского в бокал из-под сока, выпила прямо там, у стойки, и только потом пошла за яичницей. Я сидел за столиком и смотрел на это, как баран на новые ворота. Подумал: «Ну ладно, отпуск. Многие так делают, это же шведский стол». Но что-то у меня уже внутри щёлкнуло.
К обеду она была не пьяная, но какая-то приподнятая: громче говорила, на пляже разлеглась, попросила официанта принести «Пину Коладу». Тот принёс, потом вторую, потом третью. Я считал, потому что я по природе считающий — у меня на работе детали по штукам идут, и в голове счёт всегда. Три коктейля до обеда, к четырём дня — ещё два. Я ей аккуратно говорю:
— Может, хватит? У тебя голова к вечеру лопнет.
А она смеётся и говорит что-то типа:
— Димочка, не зуди, мы сюда не лимонад пить приехали.
Слово «Димочка» меня кольнуло — она меня так никогда не называла, всегда был Дима или ничего.
Вечером в ресторане к нам подсела пара с соседнего столика — Костя и Света из Челябинска, лет под сорок. Видно, что часто отдыхают за границей, в этих делах разбираются. Костя мне сразу понравился: мужик простой, без понтов, торговал стройматериалами. Света — тихая, кушала и слушала. А Ольга моя, наоборот, разговорилась с ними так, будто сто лет их знает, анекдоты травит. Я первый раз слышу, что моя жена знает анекдоты, причём не самые приличные. Костя ржёт, Света улыбается, а я сижу и думаю: «Это вообще кто?»
После ужина был концерт у бассейна. Аниматоры что-то изображали, потом начали вытаскивать туристов танцевать. Ольга вскочила первая, не дала аниматору даже договорить, вышла в круг и пошла так танцевать, что я отвернулся. Понимаешь, не то чтобы вульгарно, нет, но как-то для меня обидно. Она танцевала для них, для зрителей, для аниматора этого с улыбкой, а не для меня. Я для неё в тот момент был как стул, на котором висит её сумка. Костя это заметил, толкнул меня локтем и говорит:
— Старик, всё нормально, отпускай девчонку. Отпуск же.
Я выдавил из себя улыбку, хотя внутри уже подгорало.
В номер она пришла в ночи. Я ждал на балконе, курил. Курить я бросал три раза, в Турции снова начал. Она зашла, врубила свет, сразу полезла в холодильник, достала какие-то орешки, чавкала на всю комнату. Я ей говорю:
— Ну ты как, хорошо время провела?
А она в ответ начала орать из-за полотенца. Я, оказывается, неправильно повесил полотенце в ванной: оно мокрое лежало на бортике, и от этого якобы заведутся какие-то бактерии. Орала минут десять. Я сидел и слушал: жена орёт на меня из-за полотенца в Турции, на нашем медовом месяце. Я даже растерялся, не знал, куда деваться. Потом она расплакалась, упала на кровать и уснула в платье. Я её раздевать не стал, накрыл простынёй и пошёл спать на диванчик у окна. Лежал и думал: «Это что было вообще? Полтора года человек… ну ладно, три года, если считать со знакомства, и ни разу такого. Ни разу. И тут вдруг…»
Утром Ольга проснулась с похмельем, но виду не подала. Спросила меня очень удивлённо, чего я на диване. Я ей напомнил про полотенце и про крик. Она вытаращила глаза, сказала, что вообще ничего не помнит. Не прикидывалась, реально не помнит. Извинилась, обняла, попросила прощения, сказала, что коктейли тут крепкие, не рассчитала. Я её простил. Кто я такой, чтобы в первый день медового месяца устраивать разборки? Сам сколько раз с пацанами после бани ничего не помнил, но в голове у меня уже начал работать счётчик — профессиональная привычка. Если деталь раз дала брак, она ещё даст, просто вопрос времени.
Тут штука какая: у врачей это называется алкогольный полимпсест — провал в памяти, когда человек вроде в сознании, ходит, говорит, а наутро ничего не помнит. И возникает он не от первой рюмки. Чтобы дойти до такого состояния, у организма должен быть стаж, большой стаж. Я тогда этого не знал. Я думал: ну, перепила, бывает с непривычки. На самом деле, наоборот: с непривычки до полимпсеста ещё пахать и пахать, а вот с привычки — это два-три коктейля, и привет.
Четвёртый день начался спокойно. Ольга была тихая, виноватая, ходила за мной хвостиком, держала за руку, как раньше. Я повеселел, подумал: «Ну вот, моя девочка вернулась, переночевала, и всё нормально». Поплавали с ней утром в море. Она нашла на дне ракушку, подарила мне. Я её сейчас храню, кстати, эту ракушку — в гараже на полке. Дурак сентиментальный.
В обед она пошла в номер за солнечными очками. Не было её минут сорок. Я стал волноваться, пошёл искать. В номер захожу, а она сидит на полу возле чемодана, и в руке у неё пластиковый стаканчик. Увидела меня, дёрнулась, спрятала за спину. Я подошёл, взял у неё этот стаканчик — виски, хороший такой, тёмный, и она его пьёт прямо так, без льда, без всего. Спрашиваю, откуда — молчит. Лезу в чемодан и нахожу там начатую бутылку литровую, дьюти-фришную. Я её точно не покупал. Ольга сказала — купила сама ещё в аэропорту, пока я в туалет ходил. Думала, привезёт нам, чтобы дома пить на праздник, а тут типа решила попробовать, чтобы знать качество. Я тогда поверил. То есть умом не поверил, но решил поверить, потому что иначе надо было что-то делать, а я не знал что.
К вечеру четвёртого дня я уже подсчитывал её выпивку. На каждый её бокал у меня в голове щёлкало. Жена это почуяла и стала отходить от меня. Сидим за ужином — отлучается в туалет на двадцать минут. Иду в бар, а она там, у стойки, с тем самым турком-аниматором смеётся. Турка звали Мехмет, ему было лет двадцать пять, накачанный, в красной футболке с эмблемой отеля. Я подошёл, встал рядом. Ольга сделала вид, что меня не заметила, и продолжила что-то втирать Мехмету на своём ломаном английском. Я её аккуратно отозвал. Она пошла, но в лифте сказала мне очень спокойно и трезво:
— Дима, не позорь меня перед людьми.
Я опешил. Это я её позорю?! Хотя только что она при всём баре висела на чужом мужике.
Это была первая точка, после которой назад уже было не отыграть. Я для себя решил: буду наблюдать. Не скандалить, не ныть, а просто смотреть и собирать факты. У меня на заводе так с бракованной партией: пока не наберёшь статистику, начальству не докажешь. Вот и тут нужна была статистика. Хотя зачем мне статистика на собственной жене, я тогда сам себе ответить не мог.
Утром позвонил матери. Я звоню ей редко, она это знает, поэтому сразу напряглась. Спросила в лоб:
— Димочка, что у вас там?
А я бодренько так:
— Мам, всё классно. Море, солнце, кормят на убой.
Она помолчала и сказала:
— Ну смотри, сынок.
И повесила трубку. Мать у меня женщина мудрая, по голосу слышит всё. Я понял, что она поняла, но влезать не стала, и за это я ей благодарен.
Только положил трубку — звонит Серёга. Серёга — это мой кореш с детства, мы с ним в одном дворе росли, в одну школу ходили. Сейчас он индивидуальный предприниматель, шиномонтаж держит. Я ему перед свадьбой одолжил сто пятьдесят тысяч — он у меня просил на оборудование, обещал отдать через два месяца, как раз к моему возвращению из Турции. Это была моя финансовая подушка, последние свободные деньги. Свадьба съела всё, поездка съела ещё, и эти сто пятьдесят тысяч были тем, на что я рассчитывал. Серёга начал издалека: сначала про погоду, потом про шиномонтажку, потом про то, что какие-то умники открыли через дорогу от него такой же бизнес и клиенты ушли. Я слушал и понимал, куда он клонит. И таки да, он подвёл:
— Дим, не смогу в срок отдать. Может, через полгода, а может, через год. Не злись, брат.
Я в этот момент сидел на балконе, смотрел на бассейн, в котором плавала моя жена с пьяной улыбкой, и слушал друга, который мне говорил, что деньги мои зависли неизвестно насколько. И знаешь, не разозлился даже. Сказал:
— Серёг, потом разберёмся. У меня тут своих проблем по горло.
Он сразу заткнулся, видно, по голосу что-то услышал, и спросил:
— У тебя там точно всё в порядке?
Я не ответил, просто отключился.
После обеда я пошёл к Косте. Не специально, просто столкнулись на лежаках. Костя уже знал — не знаю откуда, может, Света рассказала, а может, сам видел. Он отозвал меня в сторону к мини-бару возле бассейна, заказал нам два пива и сказал прямо, что видел Ольгу сегодня в шесть утра в баре одну. Пила что-то крепкое из высокого стакана, сидела с двумя мужиками, незнакомыми, явно русскими отдыхающими. Он подошёл, поздоровался, а она сделала вид, что его не узнала. Я взял пиво, отхлебнул и почувствовал, что у меня горло перехватило — не от пива, а от стыда. Чужой мужик мне рассказывает про мою жену то, чего я сам не знаю. Костя видел моё состояние, не стал давить, сказал только:
— Ты не тяни, разбирайся сразу…
Я молча допил, поблагодарил и пошёл искать Ольгу.
Ольга была у бассейна в шезлонге, загорала. Я сел рядом и спросил спокойно:
— Где ты была в шесть утра?
Она ответила, что спала рядом со мной. Я сказал, что её видели в баре. Она снова сказала, что я ошибся, что этот Костя вообще странный и вообще — почему я ей не доверяю? Тут она встала, схватила полотенце и пошла к бару опять, на моих глазах, демонстративно. Я остался сидеть. Не побежал, не остановил, сидел и смотрел.
Вечером мы не разговаривали. Я ужинал один за нашим столиком, она — за столиком у окна с какими-то новыми знакомыми. Я лёг спать в одиннадцать, она пришла в четыре. Утром я нашёл в её сумке вторую бутылку из дьюти-фри, на этот раз — ром.
Седьмой день, тот самый, начался для меня в три ночи. Я проснулся от того, что её рядом не было. Кровать с её стороны была холодная, простыня не смята. Полежал, подумал — может, в туалет? Прошло пятнадцать минут. Встал, прошёл по номеру — нету. Балкон пустой. Я натянул шорты, футболку, тапки и пошёл вниз.
Лобби в это время полупустое, играет тихая музыка. На ресепшене дремлет администратор. В баре сидят несколько человек, оставшихся с вечера, всё допивают. Я обошёл бар по периметру и увидел её. Ольга сидела на табурете спиной ко мне, рядом стоял Мехмет. И в какой-то момент она просто соскользнула к нему на колени. Он засмеялся, придержал её. Она засмеялась в ответ. И они так сидели, и она ему что-то рассказывала и поправляла воротник его красной футболки. Я стоял метрах в пяти и смотрел, не подходил. Знаешь, не было во мне в тот момент ни злости, ни ревности. Было какое-то опустошение, как будто меня выпотрошили и набили опилками. Я простоял минуты три, потом развернулся, пошёл наверх в номер, сел на кровать и начал звонить тёще.
***
Хотя нет, тёще я позвонил позже. Сначала, на пятый день, ещё до этой ночи, я попытался по-человечески. С самого утра разбудил её, заварил чай в номере, принёс с завтрака булочек, разложил красиво, сел напротив и сказал:
— Оль, давай поговорим по-взрослому, как муж с женой.
Она была с похмелья, лицо опухшее, но соображала. Села, взяла булочку и приготовилась слушать. Я говорил минут двадцать — без криков, без претензий. Сказал, что переживаю, что не узнаю её, что я не за то платил кучу денег, чтобы смотреть, как она пьёт с утра до ночи, что мы вообще-то приехали друг к другу, а не к бару. Она слушала, и в какой-то момент у неё потекли слёзы. Тихо так, без всхлипов. Сказала, что сама не понимает, что на неё нашло, что виновата перед обоими, что больше не будет, что просто отпуск и непривычно. Пообещала до конца отпуска — ни капли. Я ей поверил, очень хотел поверить.
Она держалась до обеда. Утром мы плавали, потом ходили на экскурсию по территории. Она держала меня за руку, целовала в щёку, как раньше. Я ожил, подумал: «Слава богу, переломили. Бывает с человеком, тем более новая обстановка, всё включено, голова кругом. Поговорили — и нормально».
В обед сели за стол. Я взял себе пиво, она — сок, хороший такой, манговый. Потом я отошёл за вторым блюдом, возвращаюсь — а в стакане у неё уже не сок, прозрачное что-то. Я молча сел, не стал даже спрашивать. Она тоже молчала. И вот этим молчанием всё и было сказано. Через полчаса она уже хохотала с соседями за столиком, через час — пошла к бассейну, заказала там коктейль. Я ходил за ней как тень — не для того, чтобы контролировать, а чтобы хотя бы понять, что происходит.
К пяти вечера у неё в руке был четвёртый бокал. Она этого, по-моему, и не замечала. Сидела на бортике бассейна, болтала ногами в воде, смеялась чему-то своему. Я подошёл, сел рядом. Она глянула на меня и спросила:
— Чего ты хмурый?
Я не ответил. И тут она встала, потянулась за бокалом, который поставила на бортик, и он у неё выскользнул. Стекло разлетелось, она босиком наступила. Кровь сразу пошла, порез глубокий, на пятке. Ольга уставилась на свою ногу и заорала. Заорала так, что весь бассейн обернулся. Орала почему-то на меня — что я её толкнул, что я её специально подставил. Я её не трогал даже пальцем, и десять человек вокруг это видели. Аниматоры прибежали с аптечкой, начали обрабатывать, она их отпихивала и орала на меня. Я взял её на руки и понёс в номер. Тяжёлой она не была, но идти было неудобно — по жаре, под взглядами всего отеля.
В номере посадил на кровать, промыл ей ногу, заклеил большим пластырем, бинтом замотал. Она ныла, плакала, говорила, что я её не люблю, потом отключилась прямо на одеяле, не сняв купальник.
Я сидел рядом и смотрел на эту незнакомую женщину.
Объясню тебе одну штуку, которая до меня тогда дошла. Чтобы у организма выработалась устойчивость к алкоголю, нужны годы регулярного употребления. Без этого человек после трёх-четырёх крепких коктейлей под жарой просто отрубится. А моя жена пила с утра и держалась на ногах — шаталась, орала, дурила, но держалась. Значит, такое количество было для неё привычным. То есть пила она и до меня, и много пила.
Я тогда первый раз в жизни залез в её телефон. До этого — никогда. Считаю, что это паскудство: если ты залез, значит, уже не доверяешь, а раз не доверяешь, то развод — и до свидания. Но в тот вечер я залез. Пароль знал давно, она при мне набирала. Открыл переписки. С матерью — обычное: продукты, кот, погода. С коллегами из салона — рабочее. И нашёл переписку с какой-то Ириной. Эта Ирина писала ей полгода назад, длинная такая переписка, в несколько дней. Ирина спрашивала, как Ольга после кодировки. Ольга писала, что нормально, держится, со мной не пьёт, что у меня всё серьёзно, может, выйдет замуж, может, выправится наконец. Ирина писала, что три раза кодировалась и каждый раз срывалась, что это болезнь, что обмануть её нельзя. Ольга писала, что обещала маме и мне, даже если бес попутает, она будет молчать как партизан и носить с собой ментоловые конфеты от запаха.
Я сидел и читал: полгода я уже встречался с Ольгой, когда эта переписка шла, уже подарил ей ту самую ракушку в виде кулона, уже познакомил с матерью, уже мы выбирали день свадьбы, а она с подругой обсуждала, как меня обманывать ментоловыми конфетами.
Я вышел на балкон, не стал даже одеваться, остался в шортах. Снизу шумел бассейн, аниматоры орали в микрофон, кто-то пел что-то турецкое. Я смотрел на это всё и не чувствовал ни моря, ни ветра, ничего. Чувствовал только, что меня обвели вокруг пальца. Все. Ольга, мать её, отец её, подруга её — целая компания людей, которые знали, что я женюсь на алкоголичке, и аккуратно мне этого не сказали.
Спал я в эту ночь часа полтора. Ольга храпела рядом — тяжело, с присвистом, как мужик после стопки. Я лежал и думал, что делать. Развестись прямо сейчас и улететь одному? Сделать вид, что не нашёл переписку? Поговорить, не поговорить? Бить морду Мехмету или не бить? К утру я ничего не решил, кроме одного: буду молчать ещё день и смотреть.
Шестой день я начал с того, что заказал себе завтрак в номер, чтобы вообще никого не видеть. Ольга встала поздно, часов в одиннадцать. Нога у неё распухла, хромала, но это её не остановило. Она первым делом доковыляла до мини-бара в номере, открыла, достала маленькую бутылочку коньяка и выпила прямо из горла, на голодный желудок. Я смотрел молча. Она проглотила, выдохнула и сказала мне очень нежно, что любит меня и что я её самый лучший. Подошла, поцеловала в лоб, как сыночка.
Через десять минут пришла горничная убираться — турчанка, женщина в возрасте, толстая, добрая. Что-то стала по-английски объяснять про полотенца. Ольга вдруг развернулась к ней и наорала. На английском, на русском мешая, орала, что та украла её серьги. Никаких серёг турчанка не трогала, серьги Ольгины валялись у тумбочки, я их видел. Турчанка испугалась, начала пятиться. Я подскочил, начал извиняться, сунул женщине двадцать долларов, выпроводил её, закрыл дверь. Повернулся к Ольге, а она уже сидит на кровати и хохочет над тем, как турчанка перепугалась.
Я оделся и вышел из номера, не мог больше там находиться. Пошёл к выходу из отеля через ресепшен, мимо охраны, на улицу. Дошёл до соседнего рынка, стал ходить между прилавков, торговаться за специи, которые мне сто лет не нужны. Купил пакет шафрана, три пакета какой-то приправы для плова, керамическую тарелку с верблюдом. Потратил минут сорок, торговался жёстко, как у нас на оптовом рынке. Турок-продавец в конце меня обнял и сказал, что я хороший человек. Я улыбнулся первый раз за день.
Вернулся в отель часа через два, сразу к бассейну. Ольга была там, в шезлонге, лежала с закрытыми глазами, нога с пластырем торчала. По обе стороны от неё — два мужика, не Мехмет, какие-то новые, лет по сорок, рожи красные от загара и от выпивки, оба русские. Один сидел на её шезлонге в ногах, другой — на соседнем. Что-то ей рассказывали, она смеялась. Один из них держал в руке её бокал и иногда подносил ей к губам, как раненой. Они её поили.
Я подошёл спокойно, стал рядом с шезлонгом. Мужики на меня посмотрели, поняли, что я муж, занервничали. Ольга открыла глаза, увидела меня. Я сказал ей:
— Пойдём в номер.
Она махнула рукой:
— Иди отдыхай, я тут с ребятами посижу.
Мужики засмеялись неловко. Один начал что-то мямлить про то, что мы тут все взрослые люди. Я посмотрел на него так, что он заткнулся. Но Ольгу я не утащил, просто развернулся и ушёл. Понял, что нет смысла, что я для неё в этот момент — пустое место.
В голове у меня что-то перещёлкнуло. Внутренне отпуск кончился. Я начал думать как мужик, у которого есть проблема и нужно её решать. Решение должно было быть продуманным, потому что в чужой стране дёргаться нельзя. Билеты на руках, на четыре дня вперёд. Жена пьяная, без паспорта, который у неё в сумке. Тёща дома, ничего не знает. И вот мне надо как-то это всё разрулить.
Я позвонил тестю. Николай Петрович ответил быстро, голос у него был обычный, утренний — по нашему времени было около часа дня. Я сказал:
— Петрович, привет, как дела?
Он не ответил на дежурный вопрос, сразу сказал:
— Дима, даю Любе руку… то есть трубку.
Не «позови Ольгу», не «как там у вас?», а «дай Любе». Как будто он точно знал, что я звоню по плохому поводу, и точно знал, что говорить со мной про это будет жена. Я сказал, что я звоню ему. Он замолчал, долго молчал. Потом сказал:
— Дим, я перезвоню.
И отключился.
Через двадцать минут перезвонила тёща. Сказала, что Николай ушёл за хлебом и попросил её мне позвонить. Стала спрашивать, как погода, кормят ли хорошо. Я попытался ей сказать про Ольгу, но она меня перебивала, не давала закончить фразу. В какой-то момент сказала, что у неё сейчас гости, она перезвонит к вечеру, и положила трубку.
И тут до меня дошло: они оба всё знают. Тесть не хотел со мной говорить, потому что ему сказать нечего, кроме извинений. Тёща не хотела говорить, потому что готовила версию. Они оба, родные родители, отгородились от меня как от врага. Я для них в этот момент был не зятем, который попал в беду со своей женой, я для них был угрозой, которая узнала их семейный секрет.
Ночь шестого дня я провёл в лобби-баре. Не пил почти, взял одно пиво и тянул час. Бармен был молодой турок, по-русски знал три слова, по-английски тоже не очень. Мы с ним общались жестами и улыбками. Я ему показывал на бокал — он молча подливал. Я показывал «стоп» — он останавливался. В какой-то момент я ему показал на свой обручальный палец, потом покрутил у виска. Он понял, заржал и налил мне за счёт заведения какую-то местную настойку — сладкую, противную, но я выпил.
Ольга в эту ночь в номер не пришла вообще. Я знал, что не придёт, и не пошёл её искать. Сидел в лобби, смотрел, как мимо проходят другие отдыхающие — пьяные, весёлые, целующиеся пары, какие-то семьи с уставшими детьми, и думал, что я здесь самый одинокий человек на весь этот отель. У всех есть кто-то, а у меня — табурет и турок-бармен, который не понимает по-русски.
К четырём утра я встал и пошёл её искать. Знал, куда идти — сразу к дальнему бару, который работает круглосуточно. И там я её и нашёл на коленях у Мехмета. С этого, собственно, и начался мой седьмой день — тот самый, после которого вернуться к прежней жизни уже было нельзя…
***
Я стоял и смотрел на эту картинку секунд десять. Потом сделал шаг вперёд. Мехмет меня увидел первый, попытался Ольгу с колен ссадить. Она не давалась, цеплялась за его шею. Я подошёл вплотную, взял её за локоть — не резко, но крепко. Сказал ей одно слово:
— Встала.
Она встала. Не из-за того, что услышала, а просто потеряла равновесие на табурете. Мехмет начал что-то лопотать на смеси английского с турецким: мол, всё хорошо, друг, отдыхает мадам. Я повернулся к нему, посмотрел ему в глаза снизу вверх, потому что он выше меня сантиметров на десять, и сказал по-русски:
— Закрой рот.
Он не понял слов, но понял интонацию и заткнулся.
Драки я не устроил. Хотел, если честно, очень хотел. Кулак уже сам собирался, но я подумал: где я? В чужой стране, без знания языка, без связей. Его коллеги через минуту прибегут, и я уеду домой не из отеля, а из турецкой полиции. И один уеду, уже без жены. Поэтому я просто взял Ольгу под руку и повёл к лифту. Она пыталась обернуться к Мехмету, помахать ему рукой, послать воздушный поцелуй. Я сжал ей локоть так, что она ойкнула.
В номере я её посадил на кровать. Она смотрела на меня мутными глазами, улыбалась. Сказала мне фразу, которую я запомнил на всю жизнь:
— Димочка, расслабься. Это же отпуск. Тут всё можно.
И засмеялась.
И вот тут меня прорвало. Я заорал на неё так, как никогда в жизни не орал ни на одного человека. Орал минуту, может, две. Говорил, что она тварь, что она меня обманула, что её мать — сволочь, что вся их семья — гады, что я два года копил на это всё, а она устроила цирк с конями. Соседи через стену начали стучать. Ольга сначала смеялась, потом перестала смеяться, потом заплакала, потом её начало рвать. Она побежала в ванную, не закрыла за собой дверь, и я слышал, как её выворачивает.
Я сидел на кровати, слышал эти звуки и понимал, что любви во мне к этой женщине больше нет. Жалость есть, желание помочь есть, чувство долга есть — любви нет. Как будто кто-то взял и выключил рубильник.
Она вышла из ванной бледная, тёрла рот полотенцем, села рядом со мной и начала шептать, что виновата, что не помнит ничего, что какой Мехмет — она вообще не понимает, о чём я. Я молча встал, открыл её чемодан, нашёл паспорт, документы, билеты. Всё это я переложил в свой поясной кошелёк, надел его прямо на пояс под футболку и сказал ей, что это теперь со мной. Она не возражала, уснула одетая.
Опять я набрал Любовь Фёдоровну. Было около шести утра по-нашему, мне было плевать. Она ответила на третьем гудке, голос сонный, испуганный. Я сказал ей всё, без выбора слов: про коктейли, про Мехмета, про колени, про драку, которой не было, про две бутылки из дьюти-фри, про переписку с Ириной. Я говорил минут пять, не давая ей вставить слова. Когда я закончил, она вздохнула один раз — длинно, глубоко. Этот вздох я и сейчас помню. Так вздыхают люди, у которых наконец выкатили из шкафа скелет и им больше не надо его прятать. И сказала:
— Дима, мы её три года кодировали.
Я почти выронил телефон. Дальше Любовь Фёдоровна говорила долго, минут сорок, и я её не перебивал ни разу. Сидел на балконе, шёл рассвет, на горизонте уже виднелась полоска розового над морем, а я слушал биографию своей жены, о которой не знал ничего.
Пить Ольга начала в восемнадцать. Сначала пиво с подружками, потом дальше. К двадцати двум уже была проблема, к двадцати пяти — диагноз. Кодировок три. Первая — обычная, продержалась четыре месяца. Вторая — подшивка, продержалась семь месяцев, потом сорвалась на чьём-то юбилее, и закончилось всё промыванием желудка в больнице. Третья кодировка была за год до того, как мы с Ольгой познакомились, — самая жёсткая, дорогая, делали в областном центре у какого-то светила. Тёща продала бабушкино золото, чтобы оплатить. И вот после этой третьей кодировки Ольга держалась, реально держалась. Устроилась в парикмахерскую, ходила на работу, домой к маме. С парнями не встречалась — мать её саму никуда не пущала.
А потом появился я.
Тёща посмотрела на меня и решила, что это шанс, что я серьёзный, спокойный, на руках буду носить, и Ольга при мне выправится окончательно. Поэтому она сделала всё, чтобы я ничего не узнал. Никаких застолий. На моём дне рождения подсовывала Ольге яблочный сок в винном бокале. На свадьбе сторожила её бокалы. Перед поездкой в Турцию умоляла дочь: «Олечка, ну держись, ну ради Димы, ну хоть в отпуске не сорвись».
Николай Петрович, как выяснилось, был против всей этой затеи с самого начала. Говорил жене: «Нельзя так с мужиком. Надо сказать ему правду, пусть сам решает». Тёща не давала, угрожала развестись с ним, если он сболтнёт. Николай Петрович молчал, поэтому он на свадьбе и сидел такой угрюмый. Поэтому он мне на телефон сегодня и не ответил — не от равнодушия, от стыда.
Я слушал всё это, и у меня в голове складывались пазлы. Каждый кусочек, каждая странность за полтора года вставали на своё место. Почему Ольга никогда не оставалась у меня ночевать дольше, чем на одну ночь? Потому что мать дома ждала и контролировала. Почему всегда отказывалась от шампанского под предлогом гастрита? Кодировка у неё была, и не было никакого гастрита. Почему её подруги все были не подругами, а сослуживицами по парикмахерской, и я никогда не видел ни одной её старой подруги? Потому что старые подруги все были такие же, с проблемой. Включая ту самую Ирину из переписки.
Я тёще в конце разговора сказал только одну вещь. Сказал:
— Вы меня обманули.
Она ничего не ответила, просто заплакала в трубку и попросила прощения — не за Ольгу, а за себя. Я отключился.
Сразу после звонка пришло сообщение от Серёги. Он опять извинялся за деньги, писал, что готов отдать ключи от своей машины — старая «девятка», но на ходу — в качестве залога. Я ему ответил одной строкой: «Не до тебя сейчас», и отключил телефон вообще.
Через час пришёл в чувство, оделся, спустился вниз. На ресепшене сидела другая девушка, не та, что вчера. Я попросил её через переводчик в телефоне поменять билеты на ближайший вылет. Она долго звонила куда-то, что-то выясняла. Сказала, что ближайший рейс через тридцать шесть часов и нужна доплата сто двадцать евро. Я отдал деньги, хотя сто двадцать евро — это для меня нормальные деньги.
Поднялся в номер. Ольга всё ещё спала. Я сел в кресло напротив кровати и просто смотрел на неё: лицо опухшее, губы потрескавшиеся, волосы свалявшиеся. Той девочки из парикмахерской, в круглых очках, с двумя хвостиками, её больше не существовало. Она была декорацией, которую вокруг меня выстроила её мать. А настоящая Ольга — вот эта, с похмельем, с порезом на пятке, со следами турецкого аниматора на шее. Я просидел так часа три. Не плакал, не молился, не думал даже толком — просто сидел.
Ольга проснулась к обеду, открыла глаза, увидела меня в кресле. По лицу было видно, что вчерашнее она помнит обрывками — помнит крик, помнит Мехмета, помнит, как её рвало. Этого хватило, чтобы она поняла масштаб. Села на кровати, начала говорить, что любит меня, что больше никогда. Я её прервал, сказал коротко:
— Собираемся, завтра летим домой.
Тут она вскочила, закричала, что не поедет, что отпуск ещё четыре дня, что я не имею права, что она взрослая женщина. Бегала по номеру, открыла свой чемодан, начала искать паспорт, не нашла, поняла, что у меня. Подскочила ко мне, попыталась залезть в поясной кошелёк. Я её отстранил рукой, без удара. Сказал ей второй раз:
— Собираемся.
Она перешла на угрозы, говорила, что напишет на меня заявление в турецкую полицию, что я её бью, что я её похитил. Я молча достал телефон, включил камеру и стал её снимать. Сказал:
— Давай, прямо сейчас покажешь синяки. Сейчас зафиксируем.
Она осеклась, заплакала, упала на кровать. Я выключил камеру и пошёл собирать её чемодан вместо неё. Сама она в таком состоянии собрать ничего не могла.
В аэропорту следующим вечером всё чуть не сорвалось. Ольга была трезвая, но злая, хитрая — я её знал теперь и с этой стороны. На паспортном контроле она держалась нормально, но как только мы прошли в зону вылета, она побежала не на выход, а в дьюти-фри. Я за ней. Догнал у полки с виски — она уже взяла бутылку, понесла к кассе. Я подошёл к кассиру, молодой турчанке, и стал ей по-английски, как мог, объяснять, что моей жене продавать алкоголь нельзя, что она болеет. Турчанка не понимала, Ольга улыбалась ей и совала карточку. Я взял у Ольги бутылку из рук силой, поставил на стойку и снова стал объяснять кассирше. На шум подошёл их менеджер — пожилой турок с английским получше. Я ему сказал:
— Wife sick, alcoholic, please.
Он понял, кивнул кассирше. Ольгу обслужили без бутылки.
Она вышла из дьюти-фри красная как помидор и до самого гейта со мной не разговаривала. В самолёте просидела четыре часа молча, смотрела в иллюминатор. Один раз, где-то над Чёрным морем, повернулась ко мне и тихо сказала:
— Прости меня, Дим, прости…
Я не ответил, сделал вид, что сплю.
В нашем аэропорту нас встречали тесть с тёщей. Я их предупредил эсэмэской ещё из Анталии. Любовь Фёдоровна стояла впереди, в платке, без макияжа, постаревшая лет на десять за эти дни. Николай Петрович — сзади, в пальто, мрачный. Ольга увидела мать и кинулась к ней обнять. Тёща её не обняла, отстранила за плечи, посмотрела ей в лицо и сказала:
— Что же ты, дочь, наделала?
И всё.
Николай Петрович подошёл ко мне. Я ждал, что он что-то будет говорить, оправдываться. Он молча протянул руку, я пожал. Он сжал мою руку сильно, по-стариковски, и сказал:
— Прости меня, сынок. Я был против с самого начала.
И отвернулся, чтобы я не видел его лица. Но я увидел — у него подбородок дрожал. Это меня добило сильнее, чем все Ольгины пьянки.
Я взял свой чемодан — не Ольгин, сказал тестю, что вещи жены отдаю ему. Он понял. Ольга услышала, что я не еду с ней, и заголосила. Тёща её увела силой к машине.
Я поймал такси, поехал не домой, а к себе на квартиру — в ту, в которой мы с Ольгой жили последние три месяца после росписи, я возвращаться не мог. Поехал в гараж. У меня в гараже стоит старый раскладной диван, ещё отцовский, я его держу для зимней починки машины, чтобы было где прилечь. Вот туда и поехал.
В гараже было холодно, пахло бензином и мышиной отравой. Я включил обогреватель, постелил старый плед и лёг. Заснул мгновенно — семь дней не спал по-человечески. Утром в гараже было плюс один, я проснулся от холода. Чайник электрический у меня был, но воды не было. Пришлось ехать в магазин. Купил воды, хлеба, колбасы, поел прямо на капоте машины, стоя, и поехал к матери.
Мать открыла мне дверь, посмотрела на меня и сказала:
— Заходи, я тебе котлет нажарю.
Не спросила ничего. Я её за это сразу обнял — за то, что не спросила. Сел на кухне, она поставила передо мной тарелку, налила чаю, села напротив. Я начал говорить, она слушала. К концу моего рассказа у неё были сухие глаза — мать у меня вообще никогда не плачет, я её видел плачущей один раз, на похоронах отца, и всё. Когда я закончил, она сказала мне странную вещь. Сказала, что заметила на свадьбе кое-что: в какой-то момент Ольга встала из-за стола, прошла к фуршетной зоне и, пока никто не видел, отлила водки из графина прямо в стакан с морсом. Мать это видела, стояла в тот момент с тарелкой холодца у стены, подумала про себя нехорошо, но не стала портить день сыну. Решила, что разок, на нервах, промолчала. Сейчас вот извиняется передо мной за своё молчание. Я её обнял и сказал, что она не виновата. Виноват я, что не разглядел.
Из материнской квартиры я поехал к юристу. Юриста посоветовал мне Костя, тот самый из Челябинска, мы с ним перед моим отъездом обменялись телефонами, и он узнавал у своего знакомого. Юристом оказалась женщина лет пятидесяти, деловая, без сюсюканий. Я ей рассказал ситуацию по существу, без эмоций. Квартира моя, куплена за полтора года до свадьбы, документы в порядке. Машина моя. Никакого совместно нажитого имущества нет, мы и пожить толком вместе не успели. Юристка сказала:
— Если жена согласна на развод через ЗАГС, без споров — месяц. Если не согласна — через суд, два-три месяца. Поскольку детей нет, имущества общего нет, делить нечего, никаких особых процедур не нужно.
Стоимость её услуг — пять тысяч за консультацию, и если буду подавать через неё, ещё пятнадцать. Я заплатил пять, решил подумать до завтра.
Вышел от юристки на улицу, только сел в машину — звонок от Серёги. Он узнал каким-то образом, что я вернулся раньше. Не от меня, я не сообщал — видимо, мать кому-то сказала, у нас сарафанное радио по двору. Серёга подъехал через час, привёз деньги. В сумке сто тысяч наличкой, пятитысячными бумажками. Сказал:
— Дим, я взял в долг у тестя, недостающее верну через два месяца, клянусь.
Я взял деньги, не благодарил, сказал ему:
— Поехали в гараж.
Поехали. Он у меня просидел до полуночи. Не пили, я не хотел. Сидели на табуретках, грели руки об обогреватель, я ему рассказал всё. Он слушал и в какой-то момент сказал мне:
— Димка, ну ты держись.
Это было всё, что он мог сказать, и этого хватило.
Серёга уехал ближе к часу. А минут через двадцать я услышал стук в ворота гаража — тихий, но настойчивый. Открыл. Стояла Ольга — без куртки, в одной кофте, на улице плюс пять, замёрзшая. До гаража от её родительской квартиры пешком сорок минут, она их прошла пешком, на каблуках, по лужам. Лицо чистое, без косметики. Глаза трезвые, совершенно трезвые — я этот взгляд от пьяного отличал теперь моментально. Села на корточки у ворот, прямо на холодный асфальт, начала говорить. Говорила тихо, без истерики. Просила не за себя, просила за шанс. Сказала, что готова на любые условия, что закодируется снова, прямо завтра, у любого врача, какого я скажу, что отдаст мне свою зарплату полностью на год, чтобы я ей не доверял денег, что будет ходить к психологу, что согласна жить под замком, если надо.
Я слушал, и что-то во мне сдвинулось — не сразу, минут через десять её слов. Я понял, что если сейчас её выгоню, я её добью, и она вернётся к тому, что было до меня, только хуже, а я сам себя потом не прощу. Может… может, это и есть мой крест? Может, Бог мне её послал не как награду, а как испытание? Сказал ей одно:
— Закодироваться надо сегодня. Не завтра — сегодня. Здесь дежурный нарколог в платной клинике работает круглосуточно. Если согласна — едем. Не согласна — завтра подаю на развод.
Она встала, сказала:
— Поехали.
Я завёл машину, мы поехали в клинику в два ночи по пустым улицам нашего городка. Ольга сидела на пассажирском, держала руки на коленях, как девочка перед школой.
В клинике я заплатил наличкой, теми самыми серёгинскими сотками, подписали все бумаги. Её увели в кабинет. Я сидел в коридоре на жёстком стуле под лампой дневного света, которая мигала. Слышал, как за дверью она тихо плачет — минут сорок плакала. Потом её вывели, бледную, на ватных ногах, и сказали, что процедура прошла нормально, год точно продержится.
Я отвёз её домой к её родителям. В свою квартиру я её не пустил, сказал тёще:
— Пусть поживёт у вас месяц, потом посмотрим.
Любовь Фёдоровна не спорила. Николай Петрович вышел в коридор, посмотрел на меня и опять молча пожал мне руку.
***
Прошло семь месяцев. Ольга держится, это правда. Из родительской квартиры она вернулась ко мне через месяц, я её забрал, и с тех пор живём вместе. На работе своей она осталась — в той самой парикмахерской, где мы познакомились. Ходит к психологу раз в неделю. Женщина пожилая, опытная. Иногда я её туда вожу, иногда сама ездит на маршрутке.
Я в доме изменил многое. Бар на кухне снял с антресоли и выкинул вместе с бутылками, которые там стояли годами. Коньяк, который я держал для гостей, тоже выкинул. Шампанское новогоднее отдал соседу. На месте бара я поставил полочку с книгами, которые так и не прочитал. Алкоголя в квартире нет. Сам я не пью тоже, решил для себя: пока она не пьёт, я не пью. Это не подвиг, я особо и не любил никогда — по пиву в бане максимум. Но всё-таки запах, понимаешь, тоже опасен — психолог её мне это объяснила отдельно.
Был у нас на заводе корпоратив через четыре месяца после Турции. Я пошёл, потому что не пойти было нельзя — юбилей у начальника цеха. Ольга осталась дома, я её даже не звал. Она сама сказала, что не хочет идти, не уверена в себе. Я пробыл там час: поел, выпил две рюмки минералки с лимоном, поздравил и поехал домой. Все коллеги смотрели на меня странно — привыкли, что я раньше до конца сидел и анекдоты травил, а сейчас вот — не тот человек. Ну и ладно.
Дома Ольга меня встретила в фартуке. На столе ужин: котлеты, картошка с укропом. Улыбалась, подошла, поцеловала меня в губы. Я отозвался. Но в голове у меня в этот момент щёлкнуло: а та ли это улыбка? Не та, которую она мне показывала полтора года до свадьбы, и не та, которую она показывала Мехмету в Турции, а какая-то третья, новая. И я её, эту улыбку, ещё не разгадал.
Через неделю я разгружал её куртку в прихожей, чтобы повесить в чистку. Проверял карманы — привычка дурацкая, но появилась после Турции. Достал из бокового кармана чек. Чек из магазина возле её работы, в чеке — банка безапкогольного пива какой-то фирмы немецкой. Я смотрел на этот чек минуты три. Сначала отлегло — безалкогольное. Ну и что? Я сам такое пил иногда летом. Потом дёрнуло: а зачем ей вкус пива в принципе, если она в завязке? Зачем нужен этот ритуал, пусть и без градусов? Я этот чек ей не показал, положил обратно в карман, но запомнил.
Скоро у её подруги день рождения — у той самой Ирины, кстати, из переписки, они помирились недавно. Ольга сказала, что хочет пойти ненадолго, на пару часов. Я не запретил. Я уже понял: запрещать в этом деле бесполезно, только хуже. Сказал:
— Отвезу и заберу.
Она согласилась спокойно, без споров.
В ночь перед этим днём рождения я не сплю. Лежу рядом с ней, слушаю её дыхание. Она спит ровно, спокойно, а я — как сапёр на минном поле. Каждый шорох за окном, каждая мысль в голове — и я уже готов сорваться, куда-то ехать, проверять, спасать. Раньше я не понимал мужиков, которые контролируют жён. Считал, что либо у мужика не всё в порядке с головой, либо у жены не всё в порядке с поведением. Сейчас вот сам такой. И не знаю: я с ней живу или караулю её? И не знаю, где у этой моей вахты конец. Может, через год она закодируется снова добровольно, и я расслаблюсь. А может, через месяц у неё опять сорвёт планку, и я снова буду собирать её паспорт по чужим городам.
Серёга деньги мне вернул полностью, кстати, месяц назад. Сам приехал, привёз остаток, плюс десятку сверху за беспокойство. Я взял десятку, обратно ему не сунул, хотя хотел, — подумал, что заслужил. Его деньги меня тогда в чувство привели не меньше, чем кот.
С тестем мы общаемся как раньше. Я даже к нему пару раз ездил в деревню на шашлык. Молча сидели у мангала, переворачивали мясо. Он мне как-то сказал:
— Дима, если что — гони. Не держись за неё из жалости. Баб полно.
Я ответил, что подумаю, и до сих пор думаю. С тёщей у меня сейчас вежливо, но не близко. Здороваюсь, помогаю по хозяйству, на день рождения её подарок привёз, но в глаза ей не смотрю. И она это знает, и тоже в глаза не смотрит. Между нами навсегда стоит этот вздох в трубку в шесть утра по Турции. Мы оба его слышим до сих пор.
И вот лежу я ночью в темноте, в тишине, рядом со своей спящей женой и думаю одну простую вещь: медовый месяц у меня, по-хорошему, так и не кончился. Он мне открыл глаза тогда в баре, на коленях у турка-аниматора, и с тех пор я эти глаза не могу закрыть. Даже когда сплю, как будто одним глазом всё равно смотрю на неё, на дверь, на её сумку у входа, на холодильник. Медовый месяц открыл мне глаза на жену, и эти глаза, похоже, теперь не закроются никогда.
0 комментариев