Софья не помнила, чтобы в квартире когда-нибудь было так тихо. Тишина была похожа на пыль. Ощущалась физически, занимала всё пространство, не давая повернуться, подвигаться свободно, сделать глубокий вдох. Хочешь пройти из одной комнаты в другую, а тебя словно бы за руки хватают. На ногах гири пудовые, так и тащат вниз.
И часы на кухне в этой тиши тикают слишком громко. Кажется даже, что это не часы, а кукушка в лесу твои последние дни отсчитывает.
И холодильник вздыхает, как живое больное существо. И лифт за стеной гудит как-то иначе. Гулко, одиноко.
Всё кругом напоминает, что Софья осталась одна…
Мама умерла три недели назад. И за эти долгие пустые недели Софья не сумела привыкнуть к мысли, что теперь она одна на свете. Постоянно казалось, что это какая-то ошибка. Не было ни гроба, ни странно худого, словно бы вытянувшегося тела в нём. Ни похорон, ни отпевания, ни поминок. Не было маминых заплаканных подруг, Софиных коллег, которые пожимали ей руки, хлопали деликатно по плечу и уговаривали держаться. Не было священника со скучливым бородатым лицом, могильщиков, которые называли Софью хозяйкой. Ничего этого.
Вот-вот щёлкнет, повернётся ключ в замке. Мама войдёт, аккуратно поставит сумку на тумбочку, снимет пальто и скажет:
— Софьюшка, ты опять в темноте читаешь, глаза испортишь.
Но ключ не поворачивался. Мама не возвращалась, и квартира оставалась чужой и непривычно огромной. Хотя на самом деле это была обычная двушка в старом доме, где Софья жила с мамой больше сорока лет своей жизни.
Сейчас Софья сидела на кухне за столом, обхватив ладонями чашку с давно остывшим чаем. На стене висел календарь. Врал, что февраль. На самом деле март, но Софья всё никак не могла перевернуть страницу и проводить последнюю мамину зиму. Она вообще словно забыла, а точнее — не представляла, что делать дальше, как и чем жить. Подсказать теперь некому, а сама по себе Софья не знала.
Вот даже сейчас. Ну с чего она взяла, что стоило выпить чаю? Может, ей больше по душе кофе? Мама считала, что кофе вреден для сосудов, не покупала его и не пила, а значит, не пила и Софья. И так во всём.
Софья ела курицу и индейку, не пила алкоголь, не ела консервы и фастфуд, не носила коротких юбок, покупала помаду бежевых оттенков, ни в коем случае ни красную и ни розовую. Из украшений — только драгоценные металлы. Никакой бижутерии. Одежда неброских оттенков, туфли на каблуке средней высоты. Софья всё это использовала, ела, носила, не задумываясь всегда.
А теперь осознала, что в сущности понятия не имеет, на самом ли деле считает чёрные колготки вульгарными, а громкий смех — признаком дурного воспитания.
Ясно, что полная глупость и абсурд провести под этим солнцем сорок два года, но при этом чувствовать себя незваной гостьей и не знать, как себя вести. Ну так уж вышло…
На работе Софья взяла отпуск. Несколько дней ей полагалось в связи с печальным событием. Но выйти потом и продолжить, как прежде делать расчёты, проводки, заполнять бумаги, подавать отчёты, Софья не могла. Всё это сейчас было бессмысленно, ненужно, неважно. И поэтому она написала заявление. У неё ещё и с прошлого года оставались неиспользованные дни, поэтому до конца марта можно спокойно посидеть дома.
Хотя и дома заниматься ничем не хотелось, а главное — неясно, что будет дальше.
Начальница говорила мягко, сочувственно, как и все остальные:
— Сонечка, ты не спеши, мы же всё понимаем. Вы с мамочкой были буквально одно целое.
На работе Софью любили — как обычно любят безотказных, аккуратных, неконфликтных, послушных, исполнительных, с небольшим оттенком лёгкого пренебрежения.
Начальница была маминой старинной подругой. В обиду не давала, да никто и не пытался, в общем-то. В бухгалтерии трудились дамы пенсионного и предпенсионного возраста. Софья среди них была самая молодая.
Атмосфера в отделе царила патриархальная. Приносили выпечку к чаю, рецептами делились, беззлобно сплетничали, обсуждали сериалы. Только компьютеры да прочая техника и сложные программы напоминали, что уже XXI век на дворе, вообще-то.
Может, и надо было выйти на работу. Её окружили бы заботой, вздыхали, угощали, заваривали бы для неё чаёк. Но Софья не могла. Сама не понимала почему, но не могла, и всё. Видеть привычные лица и слышать деликатные голоса.
Она перевела взгляд на дверной проём.
Вспомнилось, как мама стояла там и говорила:
— В бухгалтерии работа уважаемая, спокойная. Людмила Сергеевна моя подруга, тебе место придержит. Им как раз сотрудники нужны. Присмотрит за тобой, подскажет.
Софья устроилась сразу после института, так и работала, не прерывала стаж. Мама говорила — это правильно, поскольку стабильность — это показатель того, что всё идёт как надо, как положено. А прыгать с места на место серьёзному человеку ни к чему.
Правда, было дело — Софья чуть не совершила, как мама говорила, непоправимую ошибку. Хотела после девятого класса уйти из школы, выучиться и стать парикмахером.
Всегда ей это нравилось — делать людей красивыми. И руки у Софьи были золотые, что есть, то есть. Шить, вязать, делать разного рода поделки, заниматься рукоделием — всё это было по душе и получалось отлично. Маша быстро схватывала и доводила всё до совершенства. Но больше всего по душе было делать причёски куклам, подружкам, соседским девчонкам, всем подряд. Софьины руки словно бы сами знали, что и как делать. Плели косы, вплетали в пряди цветы и ленты.
Софья сама себе подстригала чёлку, стригла и красила мамины волосы, и та хвалила. Да, хвалила, но делать это профессией…
— Софьюшка милая, ты меня в гроб вгонишь, — хваталась за совершенно здоровое сердце мама. — Ковыряться в чужих грязных волосах. Нет, ну вы подумайте. И потом ты представь, моя дорогая, это же не в охотку. Захотелось — поигралась. А придётся весь день на ногах. В будущем гарантированно будешь дышать химией, с красками возиться, а у тебя, милая моя, здоровье слабое. Лёгкие спасибо не скажут.
— Мамочка, ну я…
— Погоди, Софьюшка, ты послушай. Ты же знаешь, я тебе только добра желаю. Ты у меня добрый человечек, немного робкая, скромная девочка, а клиенты, знаешь, всякие попадаются. Люди разные бывают, грубые, неблагодарные. Не угодишь — и получаешь ор, крики, оскорбления. И в выражениях нынче народ не стесняется. А к тому же парикмахер — ну кто? Обслуга. Так ведь многие считают. Ты сама подумай, разве я не права?
Мама была права всегда. Она знала лучше, и это не обсуждалось. Мама была учителем истории и завучем в гимназии, так что и в этом случае оставалось лишь согласиться.
Училась Софья средне, но старательно, занималась прилежно. Вдобавок у мамы были связи, поэтому Софья поступила на финансово-экономический, отучилась без хвостов положенные пять лет, а затем, как и было сказано, оказалась в бархатно-ванильном бухгалтерском царстве под началом у Людмилы Сергеевны.
И никакой тебе астмы.
А теперь пришло в голову, что, может, стрижки, укладки и завивки спасли бы Софью от депрессии, а вот цифры и отчёты точно не спасут. В салон красоты она бы, возможно, с радостью вышла, вернулась бы к привычной жизни. А к Людмиле Сергеевне под крыло заныривать желания не было.
Софья вздохнула и встала. Кончились шампуни, туалетная бумага. В доме нет ни хлеба, ни молока. Хочешь или нет, а придётся выползти на свет божий. Тем более вон какое солнышко. Март смеётся, лучится.
Щурясь и вздыхая, Софья стояла возле подъезда, когда услышала громкие вопли.
Повернулась и увидела мальчишек не старше одиннадцати лет. Один высокий, худой, в тёмной куртке, второй маленький, с рюкзаком. Высокий что-то говорил, размахивая руками, а маленький пятился. Затем высокий вдруг толкнул второго, и низенький мальчик чуть не упал. А потом хулиган сдёрнул с его головы шапку и бросил на землю.
Малыш в ответ подскочил, как сердитый воробей, и изо всех сил ударил высокого в грудь.
— Эй! — вдруг крикнула Софья, сама не ожидая от себя.
Мальчишки повернулись. Высокий смотрел недовольно, с вызовом, а глаза маленького сверкали совсем не детской яростью.
Софья узнала его. Это же Воробьёв из соседнего подъезда. Даниил, кажется, сын той самой Воробьёвой, как говорила мама, брезгливо морщась.
Мать и сын Воробьёвы переехали года три назад в однокомнатную на первом этаже. Мама как-то встретила эту самую Воробьёву возле дома. Та повела себя некрасиво, уж не вспомнить чем, но расстроила маму. И мама, разумеется, сделала ей замечание, а та в ответ нахамила и посоветовала не лезть не в своё дело. Никто ей никогда такого маме не говорил, не осаживал и не смел дерзить.
Поэтому с той поры та самая Воробьёва была для мамы врагом номер один, а её малолетний сын, по уверению мамы, — будущий преступник.
— Кем она работает? Овощами на рынке торгует. Я видела, она сигареты покупает. Представь себе, — говорила мама. — Ребёнок в обносках ходит, обувь грязная, шапку как на помойке нашёл. Болтается целыми днями. Не можешь обеспечить, присмотреть, воспитать — так зачем рожаешь? Вот я тебя спрашиваю. Я вот лично тебя тоже одна вырастила, но я всегда была ответственным человеком, и у моего ребёнка было всё самое лучшее, а у Воробьёвой сын вырастет жуликом или ещё похуже?
Сейчас, кажется, мамины слова подтверждались. Вон сколько злобы во взоре. Мог бы испепелить противника.
— Ну-ка перестаньте, — Софья подошла к ним.
Дети были ещё в том возрасте, когда взрослый человек, будь то крепкий суровый мужчина или женщина интеллигентного вида, способен прекратить драку, разнять, отпугнуть, словом — навести порядок.
— Он меня ударил, — возмутился высокий.
— А ты сказал про меня плохое и толкнул, — не остался в долгу маленький.
— Да пошёл ты! — Рослый мальчик плюнул себе под ноги и пошёл прочь быстрым шагом.
Софья и не собиралась его задерживать.
— Ты Воробьёв? Даниил? Да? — спросила она, повернувшись ко второму мальчику.
Он глянул из-подлобья.
— И что, жаловаться пойдёте? Ну и идите, — буркнул он.
Софьин запал уже прошёл. Вмешиваться в чужие дела она не любила, да и мама считала, что Софье ни к чему высказывать своё мнение, встревать в чужие скандалы, принимать чью-то сторону.
— Софьюшка, не нужно этого делать. Ты слишком доверчивая, никогда не вмешивайся.
Но сейчас почему-то захотелось разобраться. Даниил Воробьёв выглядел несчастным и потерянным — как, ну да, как она сама.
— Не пойду я жаловаться, Даниил. Да и куда мне идти? Он тебя обидел?
Мальчик шмыгнул носом.
— Сказал, я бомжонок.
— У тебя же есть жильё, значит ты не можешь быть без определённого места жительства, — наставительно произнесла Софья. — Что ж на глупости внимание-то обращать?
— Вы не понимаете, что ли? Он не из-за этого говорит, а потому что у меня одежда не крутая, как у него, и телефон, — и мальчик махнул рукой и отвернулся.
Заплакать что ли собрался? Однако сдержался, подобрал с земли свою шапку. Она была грязная — в лужу от тающего снега упала. Выстирать придётся. Да и не только шапку. Даниилу всего не мешало бы в порядок привести. Волосы сильно отросли, «на ушах висят», как мама говорила. Ботинки разбитые, куртку почистить требуется, а лучше другую купить, новую по размеру. А то вон руки из слишком коротких рукавов торчат. Неприглядный, неухоженный. Мама была права — эта Воробьёва плохо за ним присматривает.
«Разве тебя это касается?» — сказала бы мама.
А Софья, снова не ожидая от себя, вдруг проговорила:
— Пойдём-ка в магазин сходим. Я как раз собиралась. Мне много всего надо, продукты разные. Поможешь донести?
— Делать мне нечего…
— Да погоди, не договорила. А потом придём ко мне, я тебя подстригу. Ты же зарос вон как Чебурашка.
— Почему Чебурашка? У него уши, а не волосы, — удивился Даниил.
Они посмотрели друг на друга и хмыкнули. И правда, почему Чебурашка-то? Вот же ляпнула.
— Какая-то вы чудная, — сказал мальчик.
— Да уж, — согласилась Софья.
Даниил больше не стал возражать, и они отправились в продуктовый. Дружно, в четыре руки наполнили тележку. Причём Даниил деловито указывал на скидки и со знанием дела выбирал овощи.
— У тебя мама продавщицей работает? — спросила Софья, вспомнив мамины слова. — Ты в продуктах хорошо разбираешься?
— Я просто в магазин всегда хожу, мама не успевает. Нет, она не продавцом, она на складе в супермаркете. — И добавил. — Мы ипотеку платим, поэтому мама в две смены.
С полными сумками пришли домой.
— Проходи, — сказала Софья. — Сейчас обед готовить будем и шапку твою постираем.
Шапка постиралась и сохла. Софья и Даниил готовили, потом ели — почти всё время молча.
Софья по натуре была немногословна. Вот мама та постоянно говорила, рассказывала что-то, терпеть не могла молчать. Даже когда фильмы смотрела — комментировала каждый шаг героя на экране, каждый кадр, а уж если знала содержание — так пересказывала, не умолкая ни на секунду.
А вот Даниил, похоже, тоже был молчуном, как и Софья. Ей, кстати, всегда казалось, что кто-то обязательно должен говорить, заполнять паузы. Ведь когда все молчат в компании — это же неловко, да? Но с этим мальчиком было легко, и молчалось как-то радостно. Да-да, радостно, потому что впервые за долгое время у Софьи было хорошее настроение.
Загрузив посудомойку, она объявила:
— Так, а теперь стричься.
Даниил посмотрел на неё с любопытством.
— А вы умеете? Парикмахерша, что ли?
— Нет, не парикмахер, но умею, — ответила Софья и прибавила: — Я, правда, давно не стригла, не практиковалась, но ты не бойся, не обкорнаю.
После того как мама объяснила ей, что надо идти в одиннадцатый класс, чтобы стать бухгалтером, Софья не брала в руки ножницы. У неё были хорошие, когда она прежде подстригала маму, но с той поры ножницы лежали без дела. Мама больше не просила дочь, должно быть, не хотела лишний раз напоминать.
— А я и не боюсь, — пожал плечами Даниил. — Отрастут в случае чего. Давайте.
Софья прикусила губу. На глаза набежали слёзы. Мальчишка, которого она знала пару часов, доверился ей. И пусть это, наверное, в силу возраста или просто характер такой, но всё равно же здорово и непривычно. Доверял ли ей кто-то по-настоящему, признавая её профессионализм, умение, ум, способности?
Мама, единственный близкий и любящий человек, всегда считала дочь несмышлёной, слабой, нуждающейся в опеке. Да, очень любила, но уважала ли? Это никогда не приходило Софье в голову. А ведь скорее нет, чем да. Потому что если ты уважаешь человека, то уважаешь и его решение, выбор, мнение. Мама же отказывала Софье и в первом, и во втором, и в третьем.
Думая об этом, Софья усадила мальчика в кресло, накрыла ему плечи полотенцем и принялась за дело.
— У вас же ещё бабушка тут жила, да? Строгая такая, и умерла, — неожиданно сказал Даниил.
— Да, это мама моя. Она была очень хорошая, всем хотела помочь.
Мальчик вздохнул.
— Это плохо. Ну, в смысле, без мамы плохо. Но она же у вас уже старая была.
Утешал, называется.
Помолчали.
Софья щёлкала ножницами. Она думала, вопросов больше не будет. Но ошиблась.
— А теперь вы что, одна? Мужа у вас нету?
— Нету, — в тон ответила Софья.
— У нас тоже, — серьёзно сказал Даниил. — Мой папа маму бросил, когда узнал про меня. Не захотел с нами жить. Я его даже не видел никогда.
— Ну и зря. Он много потерял. Ты хороший человек.
Даниил пожал плечами и промолчал.
— А я вот однажды чуть не вышла замуж, — сказала Софья.
Да что это с ней такое? С какой же стати она говорит об этом ребёнку? Да ещё и ребёнку, которого по сути не знает. Софья вообще никогда ни с кем не откровенничала.
— А почему не вышли? — спросил Даниил.
Это был сложный вопрос. Софья предпочитала об этом не думать, потому что если думала, то в душе поднималось нехорошее, тяжёлое чувство. Она поспешно гнала такие мысли, давила, утрамбовывала злое чувство, и оно молчало, не давало о себе знать годами.
Зачем же сейчас…
— Мама была против, — не успев решить, как правильно сформулировать, произнесла Софья. — Он учился на другом факультете. Мы стали встречаться, а потом решили пожениться, но мама сказала, что это дурость. Да-да, именно так и сказала.
Мама полагала, что Софья и Саша, так звали её избранника, слишком молоды. Четвёртый курс, двадцать лет. И потом Саша иногородний, живёт в общежитии. У него нет квартиры, ни кола ни двора, а родители…
— Софьюшка милая, ну кто его родители? В маленьком городке живут. Он шофёр, она на фабрике. Господи, ну это же не наш уровень, не твой. Я всегда мечтала, чтобы у тебя был парень из приличной семьи, с перспективами.
— Саша отлично учится, мамочка. Он очень умный и очень хороший.
— Ой, про его хорошесть мы не будем, милая. Ты его слишком мало знаешь, чтобы утверждать это уверенно. А жить вы на что будете? Ах, он переведётся на заочное отделение и пойдёт работать. Ну нет, уж ни в коем случае. Вы хотя бы окончание вуза дождитесь.
Софья согласилась, что стоит подождать, и они ждали. Но мама прикладывала все усилия, чтобы встречи их становились реже и реже. Когда Саша приходил к ним, мама всячески демонстрировала, насколько он плох, как он не подходит Софье, а ей регулярно указывала на его недостатки, предупреждала, советовала, закатывала глаза, усмехалась. И в итоге Софья и Саша расстались.
— Милая, ты ещё встретишь своего человека, — говорила мама.
Ошиблась, как выяснилось. Своего Софья так и не встретила. Чужих кругом было хоть отбавляй, а человека по душе найти трудно.
Всего этого Софья, конечно же, говорить Даниилу не стала.
— Может, ещё выйдете замуж? — сказал тот. — Вы вообще-то не очень старая и симпатичная.
— Спасибо, — усмехнулась Софья. — Сиди ровно, иначе криво получится.
Получилось отменно, без преувеличения. Новая стрижка шла Даниилу. Сразу стало понятно, что он вырастет очень симпатичным парнем.
Около шести вечера мальчик ушёл, прихватив с собой выстиранную сухую шапку.
А примерно через час явилась его мама.
— Добрый вечер, — сказала она. — Я Нина Воробьёва, мама Дани. Вы его постригли сегодня.
Софья немного испугалась. Нина была высокая, худая, с поджатыми в нитку тонкими губами и прямым взглядом.
Господи, мама была права. О чём Софья только думала? Привела чужого ребёнка домой, накормила, а вдруг у него аллергия на какой-то продукт? Сунулась со своими неуместными советами и услугами, сделала то, о чём её не просили, и матери, конечно же, не понравилось её вмешательство.
— Нина.., меня зовут Софья. Очень приятно… Вы извините, пожалуйста, я подумала… я ведь не хотела ничего плохого, — забормотала она.
Но Нина внезапно улыбнулась.
— Да вы что, решили, я собачиться пришла? Я спасибо хотела сказать. Вы же настоящая волшебница. Даню в жизни так никто не стриг. Прямо как с картинки мальчишка стал.
Женщина чуть покраснела.
— Я чего пришла-то? Я заплатить хотела. У него денег-то нету. Сколько мы вам должны?
У Софьи отлегло от сердца.
— Нет-нет, Нина, ничего не нужно. Я же просто любитель. Вы не поняли. Я не работаю парикмахером.
— И напрасно, — горячо проговорила Нина. — Уж не знаю, кто вы там по профессии, но руки у вас откуда надо растут. Талант.
— Я бухгалтер, — призналась Софья. — Ой, да вы проходите, Нина, проходите, пожалуйста.
Женщина вошла.
— Вы всё-таки деньги возьмите, — сказала она. — Вы же мастерица. Любой труд должен быть оплачен, а уж такой труд…
Слова вдруг отозвалось в душе.
Мамы нет. Останавливать Софью некому. Что она потеряет, если попробует?
— Нина, а вы не хотите мне помочь вместо оплаты?
— Помочь? Чем это?
— Дело в том, что я решила попробовать сменить профессию. А есть курсы, должны быть.., и мне понадобится практика.
Софья говорила сбивчиво, но Нина всё прекрасно поняла, как оказалось. Она была столь же немногословна и сдержанна, как и её сын, и производила такое же впечатление надёжности, порядочности.
У Софьи не было близких, настоящих подруг, так уж сложилось. Да и Нина была ершиста и никого к себе не подпускала, предпочитала сражаться с жизнью в одиночку.
Тем удивительнее, что они в итоге подружились и, как со временем выяснилось, дружили долгие-долгие годы.
Даниил звал мамину подругу тётей Софьей, и вскоре ему уже стало казаться, что она и есть его родная тётя или какая-то другая родственница.
Софья пошла учиться парикмахерскому делу.
— У тебя это в крови, Соф, — говорила Нина. — Тебя учить, конечно, только портить, но корочка не помешает.
Отучившись, Софья стала работать. Сначала в салоне, потом на дому, а затем сняла помещение — крошечную комнату. Сарафанное радио не без помощи Нины, разумеется, трубило на всю катушку. И вскоре к Софье выстроилась очередь. Клиенты записывались уже на неделю вперёд.
Из бухгалтерии, разумеется, Софья уволилась.
Надо сказать, это вылилось в целую трагедию.
— Сонечка, ты совершаешь огромнейшую ошибку, — качала головой Людмила Сергеевна. — Всю жизнь ты здесь проработала и вот собираешься уйти буквально в никуда. Если у тебя не получится, ты думала об этом? Если тебе надоест, на что ты будешь жить? Ой, господи, видела бы тебя твоя мама…
— Надеюсь, она видит, — тихо сказала Софья, — и понимает, что я счастлива, что это мой выбор, и я впервые делаю то, чего хочу сама.
Людмила Сергеевна, конечно, вообще не поняла, о чём толкует Софья. Впрочем, и она, и другие девочки из их отдела стали вскоре её постоянными клиентками.
И та же самая Людмила Сергеевна признала спустя год:
— Ой, была ты, Соф, обычный, уж прости меня, звёзд с неба не хватающий экономист. А стала выдающийся парикмахер, мастер с большой буквы. Удивительно, бывает же такое.
«А бывает», — думала Софья.
Она теперь была уверена, что главные события, успехи и свершения ждут её впереди.
Как говорится, лучший день ещё не прожит.
Наверное, и даже наверняка ей стоило раньше проявить самостоятельность, дать маме понять, что её девочка выросла и сама в состоянии думать и решать.
Но всё же лучше поздно, чем никогда.
Да и не поздно. Никогда не поздно стать счастливой.
Отличный, жизненный рассказ!