Зов Хозяина

Дядя Сергей был старшим братом моей мамы. Был, потому что в ноябре мы его похоронили…

Как он сам говорил незадолго до кончины, в его возрасте смерть уже не трагедия, а избавление. В его случае это, пожалуй, звучало предельно честно, потому что дядя Сергей всегда казался мне — да и всем вокруг — человеком глубоко несчастным.

Да он и был таким: душа его была изуродована страхом.

Кое-что случилось с ним в молодости, и ничем не удавалось вытравить этот ужас. Так и пошла жизнь под откос. Не женился, потому что открыть душу никому не мог. К любимой работе вкус потерял, ходил, постоянно оглядываясь, людей сторонился. Так и жил бирюком.

Как-то сказал мне дядя Сергей:

— Бывает же: напугаешься в детстве дворового пса — и до конца жизни собак стороной обходишь. И плевать, что они разные, что это, вообще-то, друг человека и защитник. Не можешь объяснить себе, не можешь поверить. Вот так я и страдал, испугавшись однажды…

И бояться было чего.

Молодость дяди Сергея пришлась на семидесятые — время, которое принято называть эпохой застоя. Однако за внешним неторопливым спокойствием, в глуши маленьких городков, за фасадом лозунгов и плакатов легко пряталось нечто по-настоящему жуткое.

Услышав историю дяди Сергея за пару месяцев до того, как он ушёл в мир иной, и примерив её на себя, я часто думал: «А смог бы я сам справиться, случись со мной подобное?»

Дальше я буду рассказывать с его слов. А уж какие выводы сделать — пусть каждый решает сам.

— Поступил я туда, куда мечтал, а мечтал я работать инженером. Годы учёбы вспоминаю как самое счастливое время. И группа у нас была дружная, и преподаватели мудрые, и лекции интересные, и девчата симпатичные. На одной я даже чуть не женился. Многие выпускники распределения боялись, а мне три года отработки не казались чем-то ужасным. Наоборот — оказаться в небольшом сибирском городке, познакомиться с новыми людьми, применить свои профессиональные навыки. Разве это не приключение, не шаг к чему-то увлекательному и замечательному?

Наивный чудак. Сейчас я это понимаю, но сквозь годы многое видится иначе.

Распределили меня в Кедровку — крохотный городок, которого не найти на картах, о котором в справочниках всего пара строк. Работать предстояло в отделе акустики при местном НИИ. Задачей моей было следить за состоянием резонаторов. Круг моих полномочий был весьма узок. Вопросы не приветствовались — институт был секретным. Но меня это не беспокоило. Я надеялся со временем во всём разобраться.

Поезд останавливался на станции три раза в неделю. Также в Кедровку вела дорога. По ней до ближайшего соседнего городка нужно было ехать несколько часов на маленьком ворчливом автобусе.

Кедровка встретила меня, сошедшего на перрон, пронизывающим ветром. С железнодорожной станции я отправился прямиком в институт — представиться, получить необходимые указания.

Жить мне предстояло в общежитии. К этому было не привыкать, а здесь, как выяснилось, мне дали отдельную комнату, чем я был очень доволен. Я вообще видел во всём только хорошее, готов был всему радоваться.

Даже начальник Макар Семёнович — угрюмый мужчина средних лет с серым каким-то пыльным лицом — казался мне милым.

— Трудись честно, слушай, что говорят, и мы поладим, — сказал он, пожимая мне руку. — А вот борзых тут у нас не особо-то любят.

Я и не собирался борзеть, и слова эти показались мне странными, но я решил не придавать им значения.

Коллеги как на подбор были молчаливыми, отводили глаза. Мне подумалось: в НИИ не любят не только борзых, но и новичков. Что ж, везде свои нравы. И с максимализмом, оптимизмом молодости я решил, что сумею рано или поздно влиться, стать своим и поладить со всеми.

Городок окружали густые леса. Сосны, похожие на частокол, перемежались лиственными деревьями, и всё это вместе составляло непролазную чащу. Было в местных лесах что-то мрачное, и сам городок на этом фоне выглядел нереально чистеньким, светлым, приветливым.

Впрочем, так казалось только в самом начале, в первые дни. Потом моё впечатление стало меняться.

Я просыпался в семь утра, заправлял кровать, делал гимнастику, умывался, запивал бутерброд сладким чаем и отправлялся на работу. Там меня ожидала череда однообразных, но несложных обязанностей. Скупое общение с коллегами, не выходящее за рамки: «Добрый день», «Как дела?», «Спасибо», «До свидания». И обеденный перерыв в столовой.

После трудового дня я возвращался в общежитие, где мне предстоял вечер в компании книг и незатейливый ужин. Попытки подружиться с соседями ни к чему не приводили. Сталкиваясь в коридорах, в душевой или на кухне с другими людьми, я ясно видел, что они избегают общения со мной. Да и между собой они почти не говорили, не смеялись, не обсуждали, как прошёл день, не собирались в компании и не отправлялись куда-то провести вечер. Разбегались по комнатам и сидели там тихо, возились по-мышиному, не высовывали носу без особой нужды.

При мысли о том, что мне предстоит провести в подобной обстановке три года, меня стало охватывать уныние.

Вместе с тоской пришёл страх.

Было в Кедровке нечто, от чего у меня мороз шёл по коже. Как я уже говорил, городок казался образцово-показательным: идеально вычищенные тротуары, широкие улицы, гипсовые пионеры в скверах, кумачовые транспаранты, аккуратные здания. Складывалось впечатление, что живут здесь не люди, а роботы, механические куклы.

Не кричали и не хохотали дети, не сидели на лавочках старушки, не играли в шахматы и домино старики во дворах. Люди не прогуливались неспешным шагом. Все деловито шли по делам. Не было слышно ни лая собак, ни щебета птиц. Да и были ли здесь собаки, кошки, птицы, шумные дети? Коллеги, соседи, вообще все жители городка говорили вполголоса. Никто ни к кому не подходил на улице, горожане не заговаривали друг с другом, и во всём чувствовалось странное напряжение.

Выражение на лицах было такое, словно все постоянно, поминутно прислушиваются к чему-то. А к чему прислушиваться?

И вот тут, кстати, пришло время сказать об очередной странности Кедровки. На каждом столбе диковинным цветком цвёл громкоговоритель, откуда круглосуточно звучала монотонная инструментальная музыка. Прохожие то и дело поднимали голову и смотрели вверх, как будто ожидали чего-то и никак не могли дождаться.

В конце первой недели произошло вот что…

В соседнем отделе трудилась девушка по имени Маша. Она понравилась мне с первого взгляда: кудряшки, губки бантиком, голубые глаза. Маша выглядела поживее, поактивнее всех прочих, иногда даже улыбалась в ответ на моё приветствие, тогда как остальным будто приплачивали, чтобы они сохраняли суровость.

Однажды я попросил разрешения сесть с Машей за один столик в столовой, и она благосклонно кивнула. Мы немного поговорили, и выяснилось, что Маша здесь не так давно — меньше года. Тоже по распределению приехала. Отвечала девушка неохотно, через силу, и мне показалось, она хочет поговорить со мной, но не решается, опасаясь осуждения коллег.

Хотя что в этом такого, если мы будем общаться и подружимся, если я её на свидание приглашу? Мы ведь молоды и свободны.

Набравшись смелости, я предложил проводить её до дома, но Маша испуганно отказалась.

На следующий день она лишь сухо кивнула в ответ на моё приветствие, не одарив меня улыбкой, а в столовой села за другой стол, давая понять, что не желает иметь со мной ничего общего.

Это меня задело. Я гадал, чем мог обидеть девушку, но в голову ничего не приходило. Решив узнать, в чём дело, я подкараулил Машу на лестнице и спросил, что стряслось, почему она меня избегает.

Она шарахнулась вбок. Взгляд заметался по сторонам. Похоже, опасалась, что нас могут увидеть вместе.

— Нам не стоит… — она замялась. — У нас не приветствуется личное общение на работе.

— Что за глупости?

Маша вздрогнула, собралась возразить, но я поспешно прибавил:

— Ладно, ладно, раз так, давай пообщаемся вне работы.

— Отстань, — вдруг огрызнулась она. — И тебе, и мне не поздоровится.

Я, видимо, выглядел настолько обиженным и сбитым с толку, что Маша сжалилась, придвинулась ко мне и быстро прошептала на ухо:

— Веди себя тихо, не лезь, нарвёшься. Отработаем своё и уедем отсюда. Будешь нормально себя вести — всё получится. Иначе…

Маша снова огляделась.

— Ты главное ночью окна не открывай и уши затыкай. А если услышишь ночью хоть что-то — не прислушивайся, не выходи. Короче, забейся под одеяло и ничего не слушай и не смотри в окошко. Тогда может всё хорошо будет. И никому ни слова, что я тебе хоть что-то сказала.

Не успел я задать вопрос, попросить объяснить по-человечески, как Маша умчалась прочь. И с той поры всячески старалась не оставаться со мной наедине, не подходить и вообще делала вид, будто мы незнакомы.

Я не сердился на неё. Очевидно, она хотела помочь, от чего-то меня уберечь. И в купе со всеми странностями Кедровки это выглядело по-настоящему жутко.

Что мне было делать? Уехать из Кедровки я не мог — работа есть работа. Продолжать допытываться, задавать вопросы, рискуя нарваться на неприятности?

Мне стало ясно, что имел в виду начальник, предупреждая, что не стоит дерзить, борзеть, вести себя не как все, делая вид, что ничего не происходит. Может быть, это и был лучший выход.

Я не мог решить, как поступить, и затаился.

Уши по совету Маши, ложась спать, затыкать не стал. Во-первых, спал я всегда крепко — меня разбудить ещё постараться надо. А во-вторых, если вдруг что-то и приключится под покровом ночи, то, может, это поможет мне разобраться в ситуации.

Только ничему это не помогло. Я и понятия не имел, с чем могу столкнутся, и не подозревал, что нормальной жизнью мне осталось жить совсем недолго.

Всё произошло примерно через две недели после моего приезда в этот мерзкий город. Я простыл: температура подскочила, горло заболело, насморк — словом, все прелести. Кое-как отработал и пополз в свою общагу. Была пятница.

Макар Семёнович посоветовал отлежаться — будто я сам не знал. А к понедельнику, если не полегчает, обратиться в поликлинику, взять больничный, чтобы не заражать товарищей.

Купил в аптеке капли от заложенности носа, аспирин, чтобы сбить жар, и поплёлся домой лечиться. Мама мне с собой мёд дала — думал, молока с ним попью, пропотею и буду как огурчик.

Я так подробно говорю об этом, чтобы объяснить, почему вопреки обыкновению плохо спал той ночью. Заснул-то быстро, но среди ночи нос перестал нормально дышать, и я проснулся. Был весь мокрый, кажется температура начала спадать. Голова кружилась, горло горело, нос заложен так, что и малюсенький вдох не сделаешь.

Простыня и подушка были липкими, горячими, и я раскутался, словно высвобождаясь из кокона, протянул руку к тумбочке, чтобы взять капли, и тут услышал этот голос.

В полной тишине, окутавшей комнату ночью, я услышал, что кто-то зовёт меня.

Вскинулся в кровати. Кажется, звук шёл извне — с улицы, из коридора.

Прислушавшись, я сообразил, что это не просто шёпот, а низкий глухой гул, вибрирующий в костях и отдающийся звоном в мышцах. Помимо воли я встал и подошёл к окну. Только в тот момент, когда выглянул на улицу, я вспомнил слова Маши и смекнул, что делать этого не стоило. Она ведь предостерегала меня как раз от такого поступка.

С другой стороны, подмывало наконец-то узнать правду.

Теперь я уверен, что следовало лечь в кровать и сделать вид, что ничего не слышу, а утром сбежать из Кедровки и плевать на распределение и отработку. Однако я не сделал этого. А когда увидел то, что увидел, было уже поздно…

Город изменился. Улицы были хорошо освещены, не давая мне ни единого шанса остаться в неведении.

В свете фонарей я увидел жителей Кедровки. Молодые и старые, мужчины и женщины. Они вышли на улицы — наверное, услышали тот же зов, что и я.

Жители города в пижамах и ночных рубашках, в тапочках на босу ногу стояли абсолютно недвижно, покорно опустив головы. Теперь в них уже не чувствовалось напряжения. Больше уже не казалось, что они прислушиваются к чему-то, как это бывало в светлое время суток. Нет, они дождались.

И в ту самую минуту что-то словно проливалось на их головы, а они принимали, вбирали это в себя.

Голос — тот самый гул, что наполнял меня от макушки до пяток, проникая вглубь каждого органа, растекаясь по венам, делая кости мягкими, а волю податливой, — набирал силу, крепчал. И мне пришлось схватиться за подоконник, чтобы не выскочить из комнаты на улицу, не присоединиться к остальным. А стоящие там внизу явно подвергались куда более сильному воздействию, чем я.

Поэтому, как ни рвалось что-то первобытное внутри меня, желая стать частью людской массы, я изо всех сил сопротивлялся, подспудно понимая: стоит один раз выйти ночью на улицу, вобрать в себя эти потоки и вибрации — и я стану одним из них. Днём буду краснеть, прислушиваться и молчать. Лицо моё станет равнодушным, тело вялым, и не захочется мне ничего: ни смеяться, ни общаться, ни ходить на прогулки. Ночами начну выходить на улицу вместе со всеми и буду стоять с опущенными плечами, впитывая постороннюю гнусь, которая будет меня заражать и уничтожать.

Думаю, спасла меня в итоге моя простуда. Голова не была ясной, уши, как и нос, закладывало, будто на большой высоте. У меня была слабость, жар вернулся, и я без сил опустился на пол, сумев прижать ладони к ушам. Когда призывный гул стих, сознание прояснилось, и я дополз до кровати, сунул голову под подушку и провалился не то в сон, не то в обморок.

Проснулся около полудня, чувствуя себя почти здоровым. Молодой организм справился с болезнью, и я был полон решимости предпринять любые шаги для своего спасения.

Нет, я не пытался уговорить себя, что мне померещилось из-за высокой температуры, что я спал и видел страшный сон. Нет, я был честен перед собой и точно знал: случившееся ночью произошло в реальности.

Оставаться в городке я не желал. Невыносима была сама мысль о том, что меня окружают живые мертвецы, способные бог знает на что. Слово «зомби» я тогда не знал, но понимал: жители Кедровки отличаются от меня, от всех нормальных людей. Да, у них две ноги, две руки и голова. Они ходят на работу, едят и читают книги, но это уже не люди. Их сознание захвачено кем-то. Оно изменено неведомой силой.

Я не знал, что мне делать, не знал, как поступить. Собрал скромные пожитки — это не потребовало много времени. Ясно, что прямо сейчас мне не уйти: поезда сегодня не будет, автобусы ходят редко, а просить кого-то, рискуя переполошить всех, чтобы меня подвезли, я опасался.

Лучше всего было бы уйти под покровом ночи — но ночь это их время.

Мне пришло в голову лишь одно решение: надо пойти к дому Маши и поговорить с ней. Я не знал номера квартиры, знал лишь, в каком доме она живёт, но понадеялся на удачу. Маша не такая, как остальные. Возможно, я смогу убедить её вместе покинуть город. Девушка здесь уже не первый месяц и наверняка знает других нормальных людей. И кто-то из них, быть может, сумеет помочь нам сбежать.

Сейчас-то я понимаю, какая это была ошибка…

Не ведая точного адреса, я обошёл пятиэтажки в надежде, глядя на окна, но так и не увидел Машу. По сей день не знаю, как она, что с ней стало, не навлёк ли я на неё неприятности своим опрометчивым поведением.

Вернувшись домой вечером несолоно хлебавши, я обнаружил, что в моей комнате кто-то побывал.

Сумка с вещами, которую я оставил на кровати, стояла на том же месте, но одна из молний была закрыта не полностью. В моих вещах рылись. Найти ничего секретного не могли, но сам факт, что увидели — я собрал вещи, — свидетельствовал о многом. А уж если принять во внимание, что я пытался встретиться с Машей, это должно было навести на мысль, что я намеревался либо попрощаться с нею перед отъездом, либо уговорить уехать со мной.

«Так, удирать надо немедленно», — понял я, хватая сумку.

Вот только не успел…

Открыл дверь и увидел стоящих на пороге Макара Семёновича и коменданта общежития.

— Куда вы собрались, юноша? — поинтересовался мой начальник.

— А я что, в тюрьме? — дерзко спросил я.

— Кедровка — не тюрьма, — ответили мне. — Но это совершенно особенное место, и мы здесь не терпим неуважения.

Я попятился, хотел закрыть дверь, но мне не позволили. Мужчины вошли в комнату, надвигаясь на меня и сверля глазами. Взгляды у обоих были одинаковые — пустые и вместе с тем злобные.

— Послушайте, я не хочу ничего плохого, понимаете? Я только…

— Мы не причиним тебе вреда, — скучным голосом произнёс комендант. — Только завершим начатое, раз уж ты сам не пожелал.

— Он сказал нам, что ты видел и слышал, но сопротивлялся, — продолжил Макар Семёнович. — Он оказался прав. Он всегда бывает прав. Мы проверили и убедились.

Мужчина выразительно покосился на сумку в моей руке. Я отступил ещё на шаг.

— Что вы хотите сделать?

— Дадим лекарство и оставим отдыхать.

В руках у Макара Семёновича появился шприц, который он извлёк из кармана удивительно плавным, почти незаметным движением.

— Придёт ночь, и ты услышишь зов. Мы приоткроем окно пошире, чтобы ничто не приглушало его. Тебе посоветовали не делать этого, верно? Ну так мы исправим оплошность. Ты присоединишься к нам, Сергей. Ты станешь одним из нас.

«Да я лучше умру», — подумал я, а вслух, чтобы потянуть время, спросил:

— О ком это вы всё время говорите? Он — кто он?

— Хозяин, — произнёс Макар Семёнович, и на его лишённом эмоций лице на мгновение проступило что-то похожее на благоговение. — Хозяин всегда обитал в здешних лесах. Поселившись на его территории, мы однажды услышали его голос. Хозяин подсказал, как усилить его, как сделать слышным всем. Этот голос несёт покой и порядок. В нашем мире слишком много хаоса, Сергей, слишком много лишних слов и чувств. А голос Хозяина дарит нам тишину и подлинное единство.

— Хватит болтать, — сказал комендант.

Макар Семёнович сделал ещё шаг ко мне. Шприц в его руке тускло блеснул. Комендант стоял чуть левее, перекрывая путь к двери.

На смену моему страху и смятению пришли ярость и решимость. Я понял: если игла коснётся кожи — Сергея, меня больше не будет. Останется функция, тень меня прежнего.

Я не стал ждать, пока эти двое приблизятся. Резко всем весом вшвырнул тяжёлую сумку, набитую книгами, одеждой и обувью, прямо в лицо Макару Семёновичу. Ударил его. Тот не успел даже вскинуть руки. Сумка врезалась в его голову, и он беззвучно повалился назад, как подрезанный.

Комендант дёрнулся было ко мне. Его движения были быстрыми, но я был намного моложе, а в моей крови бушевал адреналин. До этого я редко дрался, не привык бить людей, но в школе два года занимался боксом. Я ударил его изо всех сил, и комендант попятился.

Этой заминки мне хватило, чтобы подхватить сумку и выскочить в коридор.

Там уже открывались двери. Соседи выглядывали из комнат, провожали меня взглядами. Никто не побежал за мной. Они лишь стояли и смотрели, и их плоские лица казались бледными пятнами.

— Держите его! — донёсся сзади надтреснутый голос коменданта, но было поздно.

Я нёсся по лестнице, перепрыгивая через пролёты. На первом этаже путь мне преградил вахтёр. Протянул руки, пытаясь обхватить меня, но я ударил его наотмашь, и мне показалось, что кожа его похожа на пластилин.

Выбив дверь, я оказался на улице. Лил дождь, но мне было всё равно. Я мчался вперёд, толком не понимая, куда несусь, твёрдо зная лишь одно: надо успеть покинуть городок, пока не заработали громкоговорители, транслирующие голос Хозяина, пока я не поддался всеобщему безумию.

Людей на улицах не было — час ещё не пробил. Мне повезло. Вскоре я выбрался из города, умудрившись не выпустить из рук сумку.

Погони не было. То ли они отчаялись догнать меня, то ли Хозяин сказал им, что это бессмысленно, то ли у них имелись дела поважнее — ведь близилась ночь.

Я старался не сбавлять ходу, пока свет фонарей Кедровки не скрылся за густой стеной деревьев. Потом разрешил себе замедлить шаг, чувствуя, что надо экономить силы. Шёл я всю ночь. Утром меня подобрала попутка.

Спасибо водителю — он подбросил меня до города, невзирая на мой диковатый вид.

Добравшись до родного города, я пошёл в милицию, рассказал про НИИ, ночные сборища и Макара Семёновича, про то, что меня хотели накачать лекарствами, удержать против воли, требовал провести расследование, узнать, что творится в Кедровке, кого они там величают Хозяином.

Меня слушали долго, и казалось даже, что мне верят.

— Сергей, — говорил мне психиатр в лечебнице, где я в итоге оказался. — Акустика — коварная вещь. Вы работали на секретном объекте. Высокое напряжение, специфические частоты. У вас случился психоз на фоне тяжёлого гриппа. Высокая температура спровоцировала галлюцинации и бред преследования. А Кедровка? Ну что Кедровка? Обычный почтовый ящик. Поверьте, в милиции проверили ваш сигнал, сделали запрос. Руководство НИИ отзывается о вас с симпатией и глубоким сожалением. Говорят: подающий надежды инженер, скромный юноша. Жалеют, что вы сбежали, что напрасно на них возвели, но понимают — всему виной плачевное состояние вашего здоровья. Ничего, ничего, Сергей, мы вас подлечим, поставим на ноги, станете как новенький.

Никто никогда мне не верил. Отец требовал взять себя в руки. Мама плакала и умоляла не выдумывать ужасов. Друзья отводили глаза.

В конце концов я замолчал на долгие годы. Я понял: продолжу твердить про Хозяина и про его приспешников в закрытом городе — и меня навсегда запрут в палате с мягкими стенами. А там тоже наверняка под потолком висит динамик. И кто знает, чей голос я услышу однажды ночью. Ведь Кедровка-то никуда не делась, а Хозяин ждёт своего часа.

С тех пор я не слушаю радио, почти не смотрю телевизор.

А порой, когда в телефонной трубке во время паузы в разговоре повисает тишина, мне слышится, как голос Хозяина зовёт меня по имени.